Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
— О бесчеловечные души! — продолжал проповедник свое слово, протягивая руки к колодникам. — Послушайте гласа вашего пастыря, из гроба с умилением к вам вопиющего…
И он указал рукою на первый гроб. Арестанты невольно взглянули на него. Гигант-солдат глянул и в ближнюю могилу и потупил глаза, а рыжий перекрестился, звонко звеня ручными кандалами. Глаза веселого доктора тоскливо глянули на него.
— Людие паствы моея! — взывает сей во гробе лежащий. — Людие паствы моея! Что сотворих вам, яко тако ожесточиста на мя сердца ваша? Сего ли я от вас ожидал воздаяния?
Из-под красных бровей текли слезы и разбивались в мелкие брызги о железные кольца наручней.
— Людие паствы моея! Что сотворих вам? Я вас любил, а вы мне ответствовали ненавистию и злобою. Я полагал за вас душу свою, и вы дреколием выбили ее из моего бренного тела… Людие паствы моея! Что сотворих вам?..
Не из-под одних красных бровей льются слезы, а уже много рук поднимается к глазам, чтобы закрыться и плакать. И веселый доктор смахивает слезу с круглой, уже не лоснящейся щеки.
— Людие паствы моея! Что сотворих вам? Я старался освобождать вас от оков заблуждений, а вы низринули меня в оковы смертные. Я созидал для вас храмы, а вы мне сей тесный храм сколотили, гроб мой темный… Людие паствы моея! Что сотворих вам?..
— О! — стонет краснобровый солдат, закрывая лицо скованными руками.
— О Боже! Прости их! — слышатся рыданья в толпе.
А неумолимый проповедник продолжает:
— Людие паствы моея! Что сотворих вам? Я прилагал заботы о сохранении от бича Божия жизни вашей, а вы у меня мою старческую жизнь отняли мучительски… Или вы не слышите доселе в глубине сердец ваших, как влекомая за власы седая голова моя колотится о помост церковный, который был, ради вашего спасения, весь облит моими слезами? Али не слышится вам, как старые кости мои, ломимые дреколием вашим, хрустят в смертных мучениях? За что же? Что сотворил я вам, людие паствы моея?..
— О… будет! — рыдает кто-то позади толпы.
Даже гигант седой не выдерживает: падает на колени…
А там еще за оградой эта собачонка воет… Чего ей нужно! Да как же, она остается сиротою, и у нее никого и ничего больше нету, кроме воспоминаний.
Наконец, нагробное слово кончено… Все вздохнули: так мучительно долго раздавался этот возглас, словно бы в самом деле из гроба: «Людие паствы моея! Что сотворих вам?»
Стоящий рядом с проповедником протодиакон возглашает:
— Блаженные и вечно достойные памяти преосвященному Амвросию, новоубиенному архиепископу московскому и калужскому вечная память!
— Вечная память! — повторяют все вместе с клиром.
— Блаженные памяти преосвященного Амвросия, архиепископа московского и калужского злочестивым убийцам анафема! — вновь возглашает протодиакон.
— Анафема-анафема-а-на-фе-ма! — повторяет клир.
А те, которых анафематствуют, стоят, беспомощно опустив головы… Даже Васька-дворовый, малый не особенно податливый, и тот тоскливо думал: «Уж лучше бы кнутом выпороли на кобыле, али бы повесили как собаку на осине, чем экую муку терпеть».
Преступников уводят. Сивоголовый великан, уходя, еще раз заглянул в глубь могилы… любопытно!
Гробы опустили в могилы. Застучали комья земли о крышки, уже заколоченные… А слышут ли те, что там лежат под гробовыми крышками, этот стук земли?..
Когда преступников вывели за ограду, к одному из них, к краснобровому, с безумною радостью бросилась собачонка. Несчастный взял ее на руки и целовал, а она, тихо визжа, лизала наручники кандалов…
Орлов, все время стоявший задумчиво, бросил и свою горсть земли в могилу, а потом, увидав веселого доктора, подозвал его к себе.
— Ну, что, господин доктор, как стоят дела в городе? Что мор?
— Мор издыхает, ваше сиятельство, — отвечал доктор, думая о чем-то.
— Это верно?
— Верно-с… Пуля уже на излете, она не смертельна.
— Что же нам остается еще сделать? — спросил Орлов после небольшого раздумья.
— Вашим сиятельством сделано уже многое, но все еще главное не сделано, — спокойно отвечал доктор.
— Что же такое? — торопливо спросил Орлов.
— Надо накормить всех голодных: это труднее всего.
Орлов задумался. Толпы стали расходиться. У ограды и у ворот стоялр тысячи оборванных, полунагих, с худыми лицами и протягивали руки…
— Видите, ваше сиятельство? — доктор указал на эти толпы голодных.
— А что же? — озабоченно спросил граф.
— Это мор протягивает руку за куском… Если он не получит куска, то возьмет самого человека, и того, который просит, и того, который не дает…
— Спасибо, господин доктор… Мы еще с вами поговорим.
И Орлов оставил кладбище.
Пробираясь к выходу, веселый доктор столкнулся с Ларисой и Настей.
— Что же, Крестьян Крестьянин, когда же? — спросила первая.
— Что, милая, девочка?
— Да туда… в Турцию…
— Погодите, погодите, милые барышни… Еще здесь дело есть… А там и в дорогу.
* * *
Прошли сорочины после похорон Амвросия.
Всю ночь на 21 ноября 1771 года жившие около Донского монастыря москвичи и обитатели самого большого монастыря слышали стук топоров где-то вблизи монастырской ограды и покрикиванья рабочих.
— Эй, паря! Крепи больше эту верею-то вереюшку.
— Креплю! Что орешь! Сам знаю, что дядя Савелий крепенек-таки, того и гляди, обломит люльку-ту свою.
— Ишь ты покои каки написали знатные! Два столба с перекладиной, вот и покой…
— А тебе бы арцы, аспиду, самому поставить!
— За что так?
— За то, аспид!
— Что ж! Сказывали ребята в Питере, слышь, арцами теперь виселицы-то ставить учали; один, слышь, столб, а от ево лапа идет, бревно, значит, на лапу-то и вещают.
— Так не арцы это, а глаголь.
— Ну, глаголь, все едино виселица… А рази только троих вешать будут?.
— Троих, чу.
— А ты кобылу-ту крепче ладь: на ей пороть будут.
— Знаю… Страивали и кобыл не мало: Москва-то матушка на их езжала довольно.
— А веревки-то крепки к виселицам?
— Крепки, не сорвутся, а и сорвутся, так на земь же упадут, не на небо.
— То-то… а то в шею накладут…
— Что ж! Побьют, не воз навьют…
А наутро оказалось, что на том самом месте, где убит был Амвросий, возвышаются три огромные виселицы с эшафотом, а кругом ник несколько «кобыл», эдакие оригинальные и удобные приспособления для сечения кнутом: оседлает эту деревянную кобылку осужденный, привяжут его ремнями к этой лошадке спиною кверху, да и стегают до мяса да до самой гости становой… Ишь как ловко выдумали! А допреж было проще, начистоту: выведут это человека на базар, где народу больше, да опрокинут это сани какие ни на есть кверху полозьями, вот-те и готова кобыла! И пишут спины.
Москвичей навалило на это позорище видимо-невидимо: не всех, стало быть,
